Вместе с новыми фоморианцами, близнецами Керраном и Невином, он проехал от замка Маккаллан до леса, лежащего на севере, и дальше, до самого скрытого прохода в Трирских горах. Кухулин ждал, наблюдал за близнецами и лелеял незаживающую рану своего горя. То, что он каждое утро просыпался и заставлял себя проживать очередной день, было маленьким чудом. Оглядываясь назад, воин вспоминал путь до Пустоши как одно длинное и болезненное пятно. Керран и Невин были молчаливыми попутчиками. Они не выказывали никакой склонности к насилию, не жаловались на скорость, с которой он ехал, не реагировали на его грубые, несдержанные манеры. Кухулин говорил себе, что их доброжелательное поведение ничего не значит. Он собирался добраться до их лагеря, проверить реакцию остальных фоморианцев на новости, привезенные им, а потом сделать так, как будет лучше для Партолоны.
Воин пробирался на север, борясь с горем внутри и воображаемыми демонами снаружи. У него не было никаких незалеченных физических повреждений, но рана, нанесенная смертью Бренны, кровоточила в душе, оставалась зияющей, хотя и невидимой. Со временем боль начала притупляться. Ку вряд ли удалось бы когда-нибудь полностью оправиться от нее. Он просто пережил ее. Это было нечто другое.
Кухулин стал думать о других вещах, чтобы мысли о Бренне не вызвали боли. Нет, потеря всегда была с ним. Он никогда про нее не забывал, но понимал, что нельзя отдаваться отчаянию, думать о том, что могло бы быть, если бы она осталась жива. Тогда боль из тлеющих углей превратится в пламя, в жгучую, сжигающую тоску, которая никогда не пройдет. Бренны больше нет. Это неизменно. Гораздо лучше не горевать и не чувствовать вообще ничего.